В бытность в Оптиной известного старца о. Льва (Наголкина) один инок, 22 года проходивший молитву Иисусову, впал в уныние от того, что не видел никаких благоприятных результатов своего труда. Он пошел к Старцу и высказал ему свое горе.
- Вот, отче, 22 года совершаю я Иисусову молитву и не вижу никакого толку.
- А какой же ты хочешь видеть толк?— вопросил его Старец.
- Как же, отче,— продолжал инок,— я читал, что многие, совершая эту молитву, стяжа ли духовную чистоту, имели дивные видения, достигали полного бесстрастия. А я, окаянный, искренне сознаю, что я самый великий грешник, вижу всю свою скверну и, размышляя о сем, идя по дороге от монастыря к скиту, часто трепещу, чтобы не разверзлась земля и не поглотила бы такого нечестивца, как я.
- А ты видел когда-нибудь, как матери держат на руках своих детей?
- Конечно, видел, отче, но как ко мне-то это относится?
- А вот как: если ребенка потянет к огню, и даже будет плакать, чтоб его ему дали,— позволит ли мать обжечься ребенку ради его слез? Конечно, нет; она его унесет от огня. Или вышли вечерком женщины с детьми воздухом подышать; и вот один малютка потянулся к луне и плачет: дай ему ее поиграть. Что же делать матери, чтобы его утешить? Ведь нельзя же дать ему луну. Должна в избу унести, в зыбку положить, покачать: «Нишкни, нишкни, молчи!» Так и Господь поступает, чадо мое. Он благ и милостив и мог бы, конечно, дать человеку какие угодно дары,— но если этого не делает, то для нашей же пользы. Покаянное чувство всегда полезно, а великие дары в руках человека неопытного могут не только принести вред, но и окончательно погубить его. Человек может возгордиться; гордость хуже всякого порока: Бог гордым противится (Пр. 3, 34; Иак. 4, 6; I Петр. 5, 5). Всяк дар надо выстрадать, а потом уж владеть им. Конечно, если царь дает дар, то нельзя его бросить ему в лицо обратно; надо принять с благодарностью, но и стараться употреблять с пользою. Бывали случаи, что великие подвижники, получив особые дарования, за гордость и осуждение других, не имеющих таких даров, ниспадали в глубину погибели.
– А все-таки хотелось бы от Бога гостинчика,— продолжал инок,— тогда и трудиться было бы и спокойнее, и радостнее.
– А ты думаешь это не милость Божия к тебе, что искренне сознаёшь себя грешником и трудишься, совершая молитву Иисусову? Продолжай поступать так же, и, если Господу будет угодно, Он даст тебе и сердечную молитву.
Через несколько дней после этой беседы по молитвам о. Льва совершилось чудо. В один воскресный день, когда тот инок по послушанию подавал пищу братии и, ставя миску на стол, произнес по обыкновению: «Приимите, братия, послушание от меня убогого»,— он почувствовал в своем сердце что-то особенное, точно какой-то благодатный огонь вдруг подпалил его,— от восторга и трепета инок изменился в лице и пошатнулся. Братия, заметив это, поспешили к нему.
- Что с тобой, брат? — спрашивали его с удивлением.
- Ничего, голова заболела.
- Не угорел ли ты?
- Да, верно угорел; помогите мне, Господа ради, дойти до моей кельи.
Его проводили. Он лег на кровать и совсем забыл о пище, забыл все на свете; и только чувствовал, что сердце его пламенеет любовью к Богу, к ближним. Блаженное состояние! С тех пор молитва его стала уже не устной, как прежде, а умно-сердечной, то есть такой, которая никогда не прекращается, и о которой Священное Писание говорит: Я сплю, а сердце мое бодрствует (Песн. 5, 2).
Впрочем, не всегда Господь посылает умно-сердечную молитву: некоторые всю жизнь молятся устной молитвой, с ней и умирают, не ощутив восторгов сердечной молитвы; но и таким людям не следует унывать; для них духовные восторги начнутся в будущей жизни и никогда не кончатся, а все будут увеличиваться с каждым мгновением, и они будут постигать все больше и больше совершенства Божий, в трепете произнося: «Свят, Свят, Свят».
